Ple-Sen
Калейдо и Алария (видимо, до того как отправиться сражаться) преподносят полотно Деусу - очевидно, что рыцарь несла его сама, а лорд лишь шел рядом. Сбросив ткань с подарка, глазам Мариарнелии представили подношение следующего содержания:
- Работа Стефано Виньетто, странствующего художника, написанная в 281-м году. Я очень наслышан о любви Вашей Светлости к изобразительному искусству, а потому решил что вам эта картина составит лучшую компанию нежели столь далекому от искусства человеку вроде меня.
- Недурно. Чей облик я могу на этом холсте наблюдать?
- Этого человека звали Эребос, это был иностранец сопровождавший меня в экспедиции в Иказкан. Он был гениальным ученым, обладавшим неординарными взглядами на жизнь.
- Был?
- Вы всё верно поняли, Ваша Светлость.
- Однако жаль, но подношению я рада.
- Мне радостно это слышать. - Вопреки сказанному, голос лорда был довольно-таки сух и безразличен.
Один взгляд на картину — вернее на лицо изображённого на той человека — вызвал в голове Аларии воспоминания о туманном образе, постепенно становившимся всё более и более чётким, бока буквы в мыслях танарсийки не сложились в одно имя: "Тиарий Рейм" — человек, что некогда погрузил родную империю в пучины хаоса, ведомый пламенем своих амбиций. Эребуса сложно было назвать братом-близнецом Предателя, но сходство и правда было поразительным. Уж больно сильно проявлялись родовые черты Реймов. Да и учёным мятежный принц никогда не был.
Быть может, простое совпадение и творческий подход Стефано Виньетто, приблизивший отображённого на холсте человека к врезавшемуся в память образу? Банальные игры разума, исказившего память о внешности Тиария? Идентичный незнакомец? Варианты логичные и закономерные, но когда ты знаешь, что сам являешься чужаком, причём некогда мёртвым, сложно не рассматривать и иные варианты. В то же время, написано это произведение искусства было, без малого, полторы декады тому назад. Если он и правда приходился потомком, а то и сыном, опальному Рейму, то тот уж либо давно умер от старости, либо ныне являлся дряхлым стариком. И всё же, Катарсис было бы любопытно пересечься с этим индивидуумом, в контексте как его внешности, так и столь высокой похвалы со стороны лорда Картриджа. Увы, теперь это не представлялось возможным.
Всё это время, преданная своим думам Алария не забывала о долге, соблюдая должную бдительность, но внешне свой интерес прекрасно скрывала за привычной маской бесстрастного профессионализма. В разговоре важных господ участия она не принимала — слова ей не давали и ценный вклад в их беседу всё равно не смогла бы сделать. Вот наедине, быть может, и стоило бы поинтересоваться в сюзерена побольше об этом учёном муже, но не здесь и точно уж не сейчас. То был разговор для более приватной обстановки, вдали до любопытных ушей.