Граф Орлов
Треххвостая плеть ласково шуршит в воздухе, и рукоять ее лежит в ладони Ушумгаллу столь же привычно и удобно, как рукоять сабли. Красные следы на белоснежной коже с каждым взмахом складываются в новый причудливый рисунок, будто некая очень неаккуратная татуировка, и когда партнерша вздрагивает от удара, он будто и сам ощущает, как плеть сперва обжигает тонкую кожу, потом импульс от удара минует почти отсутствующую жировую прослойку, заставляет содрогнуться мышцы и отдается в легких. Он бьет сильно и метко -- плеть слишком мягкая, чтобы причинить серьезный урон. Будь у него тяжелый кнут, он мог бы рассечь плоть до костей... Тогда эта изящная спина стала бы прекрасней вдвое. Его лицо передергивает от плотоядного возбуждения.
Строгий взгляд наставника подсказывает, что не следует поддаваться гневу. Ушумгаллу и сам чувствует эту грань, отделяющую человеческое удовольствие от причинения боли, от чистой ярости зверя. С каждым ударом плети, с каждой каплей горячего воска он все ближе подходит к этой грани, все быстрее взмахи плети, все ниже он опускает свечу и, будучи уже близок к причинению настоящего ожога, одергивает руку. То, что сейчас происходит, должно быть куда ближе к сексу, чем к битве. Процесс важнее результата, и в этой игре проигравших нет. И нет нужды спешить. Три секунды -- достаточно, чтобы оба сделали глоток воздуха, сделали небольшой шаг назад, отдаляясь от пика наслаждения и боли, и наставник едва заметным кивком уже дает сигнал продолжать.
Наручники впиваются в тонкие запястья, потребуется некоторое время, чтобы следы сошли. Ушумгаллу берется за цепь и одной рукой поднимает партнершу. В ней едва ли больше сорока килограммов, с его силой кальцитец может хоть поднять ее над головой, хоть волочить за собой подобно тряпичной кукле. Металл впивается все глубже, у нее вырывается тихий стон. Приходится наказать ее хлыстом -- иначе научить нельзя...
Он делает замах, она зажмуривается, но удара не следует. Предсказуемость -- это всегда плохо, Ушумгаллу бережет удар до момента, пока зеленоволосая в недоумении не откроет глаза. Его рука выстреливает, как заряженная пружина, заставляя партнершу прочувствовать всю разницу между болью подготовленной и болью неожиданной. Есть только два пути -- превозмогания и подчинения, и ей надо понять, что второй и проще и приятнее...
Последняя ступень боли -- страх. Он берется за цепь и обматывает вокруг ее шеи. Ушумгаллу сразу обратил внимание, что девчонка очень даже привлекательна -- но только сейчас, с раскрасневшейся от ударов кожей, с застывшими на теле каплями воска, со следами от наручников и цепью вокруг шеи -- сейчас она действительно прекрасна. Упираясь коленом ей в позвоночник, он тянет за концы цепи до тех пор, пока ее глаза не расширились от ужаса.
-- Довольно! -- когда он отпускает цепь, девчонка падает на пол, совсем не изящно, подобно мешку с картошкой. Ласково, почти по-отечески, он обнимает ее за плечи и помогает подняться. -- Было неплохо, ты молодец. Спасибо.
Он обращается к Наое.
-- И вам спасибо, мастер. Думаю, мне еще есть чему поучиться, как только разживусь немного деньгами. Ах да, раз уж я здесь -- поставите магатаму?
Строгий взгляд наставника подсказывает, что не следует поддаваться гневу. Ушумгаллу и сам чувствует эту грань, отделяющую человеческое удовольствие от причинения боли, от чистой ярости зверя. С каждым ударом плети, с каждой каплей горячего воска он все ближе подходит к этой грани, все быстрее взмахи плети, все ниже он опускает свечу и, будучи уже близок к причинению настоящего ожога, одергивает руку. То, что сейчас происходит, должно быть куда ближе к сексу, чем к битве. Процесс важнее результата, и в этой игре проигравших нет. И нет нужды спешить. Три секунды -- достаточно, чтобы оба сделали глоток воздуха, сделали небольшой шаг назад, отдаляясь от пика наслаждения и боли, и наставник едва заметным кивком уже дает сигнал продолжать.
Наручники впиваются в тонкие запястья, потребуется некоторое время, чтобы следы сошли. Ушумгаллу берется за цепь и одной рукой поднимает партнершу. В ней едва ли больше сорока килограммов, с его силой кальцитец может хоть поднять ее над головой, хоть волочить за собой подобно тряпичной кукле. Металл впивается все глубже, у нее вырывается тихий стон. Приходится наказать ее хлыстом -- иначе научить нельзя...
Он делает замах, она зажмуривается, но удара не следует. Предсказуемость -- это всегда плохо, Ушумгаллу бережет удар до момента, пока зеленоволосая в недоумении не откроет глаза. Его рука выстреливает, как заряженная пружина, заставляя партнершу прочувствовать всю разницу между болью подготовленной и болью неожиданной. Есть только два пути -- превозмогания и подчинения, и ей надо понять, что второй и проще и приятнее...
Последняя ступень боли -- страх. Он берется за цепь и обматывает вокруг ее шеи. Ушумгаллу сразу обратил внимание, что девчонка очень даже привлекательна -- но только сейчас, с раскрасневшейся от ударов кожей, с застывшими на теле каплями воска, со следами от наручников и цепью вокруг шеи -- сейчас она действительно прекрасна. Упираясь коленом ей в позвоночник, он тянет за концы цепи до тех пор, пока ее глаза не расширились от ужаса.
-- Довольно! -- когда он отпускает цепь, девчонка падает на пол, совсем не изящно, подобно мешку с картошкой. Ласково, почти по-отечески, он обнимает ее за плечи и помогает подняться. -- Было неплохо, ты молодец. Спасибо.
Он обращается к Наое.
-- И вам спасибо, мастер. Думаю, мне еще есть чему поучиться, как только разживусь немного деньгами. Ах да, раз уж я здесь -- поставите магатаму?
E si sui vius, er mi grans benananza,
e si ieu muoir, er mi grans deliuriers
e si ieu muoir, er mi grans deliuriers