В погоне за солнцем 1.2

Гонимые хладным дыханием мороза одичалые снежинки мельтешили за запрятанными ставнями. Ледяная печать севера незыблемой, невидимой паутиной обволакивала стены убежища. Тысячи изогнутых белесых сетей, будто ветви изуродованного древа тянулись к обитателю комнаты, отступаясь лишь перед пышащим жаром очагом. Откинувшись на деревянное изголовье своего лежбища, рыцарь-бродяга как никогда ощущал ничтожность собственного бытия. Тело его обратилось в омертвевший сосуд; лишь в метающихся по страницам глазах теплился ещё одинокий жизненный огонек. Будто дышащий теплом камин, с каждый вдохом и выдохом осознавал он приятное безмолвие нелепости человеческой борьбы с неизбежным. Вскоре затухнет пламя, с треском разбитого стекла рассыпятся окружающие его незримые стены, и мириады сверкающих осколков усыпят могильную землю под ногами. Родная, милая, любимая Пустота уже ожидает его. Он победил в этой жизни, и наградой милостивой госпожи станет вечный покой. Заслуженность этого приза не заботила его упокоенный хмелем и чтивом разум. Пусть над этим размышляют именитые философы.
Захлопнув томик, он подивился новому звуку, порушившему хрупкую гармонию трещащего очага и завывающей во дворе метели. Минули часы, не имевшие, впрочем, никакого значения в бесполезной ритмичности существованчиского цикла. Пустотник припомнил беседу о западной экспедиции. Без сомнения, это станет эпичным вознесением к Ничему, пусть его самого устроила бы и любая обыденная кончина. Слегка потянувшись, он ощутил что разум его вновь вернулся к приятной опустошенности.

На этой ноте Харген был готов перенестись к следующему дню (если я ниче не забыл для турика).